Eugene Lakinsky

В госпитале

(За линией сна)

Ночью я проснулся. Несколько минут поворочался под одеялом, пытаясь снова заснуть. Стало страшно. Я вскочил с кровати и бросился к стене. Кричал и царапал ногтями обшивку. Потом бил стену ногами. Устав, сел на пол.

Было тихо. Страх почти прошёл. Вернулся в кровать.

За окном шумит сад, но решетки толстые, не вырваться. Да и дом старый, построен хорошо. Толстые стены.

Медсёстры совершают обход. Их две - Гуля и Анжела. Они не говорят со мной, только дают приказания. "Повернись! - говорят они, - Нужно сделать укол". Я поворачиваюсь, поднимая пижаму, и подставляю исколотую ягодицу. Легкое прикосновение ватки со спиртом и хлопок. Укол сделан.

Повариха развозит по палатам на тележке завтрак, обед и ужин.

Нас водят гулять. (Я говорю "нас", но водят поодиночке). И мы гуляем во дворе, под сенью вековых деревьев.

Раз в день ведут к доктору Ивановскому. Это спортивный молодой человек, всегда вежливый и аккуратный.

В очереди можно поговорить с соседями. У меня тут знакомые. Олег Фёдорович из соседнего отделения рассказывает о своей жизни. Он был капитаном дальнего плаванья, бывал в Сингапуре, на Ямайке, в Южной Африке. Заслушаешься. Коля в "прошлой жизни" был студентом и учился хорошо. С ним можно шутить и кидать комками жеваной бумаги в санитарку. Она оборачивается и незло махает рукой.
Есть и другие больные, но с ними мы дружим меньше...

Врач беседует с каждым, за закрытыми дверями. Потом долго заносит результаты в тетрадку. Потом достаёт из шкафа графин с водой и пьёт.

Мне представляется, как каждый день, после работы, Ивановский наливает себе бокал "Мартини", выпивает его, смакуя. Потом садится за руль черного "Шевроле" и спешит на увитую плющом виллу, где ждёт его красавица-невеста в красивом и дорогом пеньюаре.

Хотя, может быть, он выпивает стакан лимонада, садится на трамвай за 3 копейки и едет в крошечную однокомнатку. И никто его не ждёт.

Мне принадлежит мир, ему - нет. Поэтому я здесь, а он - там, снаружи. У меня есть Вселенная, а когда она надоест - придумаю новую. Даже не выходя из комнаты.

Я мог бы отсюда убежать, перелезть через забор из черного ракушечника. Это не сложно. Просто: куда идти?

Напротив сидит девушка в больничной кофте. Не знаю, что у нее и почему она здесь. Она красивая. Вечно о чем-то думает и ни с кем не говорит. Ивановский подолгу держит ее у себя. Я думал - она его любовница. Но Коля говорит: наверное, нет. У доктора уже есть любовница - медсестра Аня. Она бы не потерпела конкуренции. Я сказал, что может у них amour a trois, но Олег Фёдорович возразил, что нет, не похоже. И люди из других отделений того же мнения. В госпитале нет личной жизни: все всё знают.

Женщины говорили между собой и о чем-то смеялись. Я завидовал им. Им было о чём смеяться. Мне, впрочем, тоже. Но я - хозяин мира, а они?

Каждая из них чего-то значила. Каждая из них зачем-то была. Для чего - непонятно, но просто так ведь ничего не бывает. Если мы видим человека, то это зачем-то нужно, иначе мы его не видим.

С Гулей и Анжелой всё просто - они причиняют мне боль. Я люблю боль. Она меня успокаивает. Если мне больно, значит я еще есть.
Ещё больше я люблю страх. Я смакую его, как сладкоежка конфету. Я боюсь своего страха, но он - часть меня. Если нет страха - то и меня нет.
Страх и боль - одно и то же. Боль страха и страх боли.

Здесь, в госпитале, мне дают и то и другое. Спасибо доктору Ивановскому. Спасибо медперсоналу. Спасибо Гуле и Анжеле.

Глупые люди самоубиваются. Вот и вчера был один такой - повесился в палате. Это так нелепо, что даже не смешно. Бежать от боли и страха бесполезно. Зачем? А главное - куда? Ведь там, на другой стороне реки, обязательно будет кто-то, кто встретит, заключит в темницу, и вернёт сполна всё то, от чего бежал.

Сегодня я разговаривал с девушкой, что напротив. Она была особенно красива. Мы говорили о палатах, о мышах и об автомобилях. Я проводил ее до дверей палаты. Я знал, что это не повторится. Я ничего не жду от нее и ничего не прошу. Я просто живу.

(с) Eugène Lakinsky, лето 2003